Учился я где-то в классе четвертом. И что-то случилось с нашим холодильником «ЗИЛ». Начал барахлить. И папаня, будучи, как обычно дома – в благорастворении, полез его чинить.
Не выключив, как я теперь понимаю, из сети. Я сидел на табуретке рядом и слушал батины объяснения: «Нормальный мужик должен все уметь! Это же стыдоба – вызывать сантехника, если кран подтекает, или толчок засорился. Так же и все аппараты, которые в доме – тоже надо самому все чинить. Ну… разве только что в телевизор не стоит лазить. Там другая соображалка нужна. Понял, Пилсудский?» (До сих пор не знаю, почему меня отец так называл иногда.)
Я послушно кивнул головой. Меня, честно сказать, судьба холодильника не особо волновала. Я изображал свою заинтересованность в надежде выпросить у отца копеек пятьдесят – на шикарную жизнь. Типа, квас, мороженое… два мороженого.
А батя продолжал лекцию: «Здесь особого ума не надо. Главное – аккуратность и осторожность…» Вдруг папаня дернулся, отпрыгнул от холодильника, и начал материться. Потом схватил шнур, который шел в розетку и рванул его от души. В результате штепсель остался в розетке, а шнур оторвался. Опять же, как я теперь понимаю, папаню во время лекции капитально шарахнуло током.
Не знаю, почему – но меня смех разобрал. И я начал хохотать – уж больно разительно отличался папаня, ушибленный током от глубокомысленного лектора.
Батя смотрел на меня… ох, и взгляд у него был. Как в кино у Змея-Горыныча. Бить он меня не стал за неуместный смех. Но где-то с месяц на все мои финансовые просьбы папаня сворачивал здоровенный кукиш и говорил: «А вот теперь – я посмеюсь!»
История эта мне вспомнилась уже здесь, в Германии, когда меня перевезли на новую квартиру. Пришло время постирать кучу барахла. Загрузил я стиральную машину, включил ее, и занялся другими делами. Слышу – из ванной какие-то нездоровые звуки. Явно стиралка работает как-то не так. Пошел туда. Свят-свят! А машина стоит посреди здоровенной лужи. В которую мне пришлось наступить, чтобы выключить этот хренов агрегат. Наступил. Хорошо – одной только ногой.
Ох, и долбануло меня! Хоть никто надо мной не смеялся, но матерился я не хуже покойного папани. Потом малость очухался, полез на душевую кабину и оттуда сверху все выключил.
Только на третий день исследований нашел я внутри стиралки отломанную во время перевозки пипочку, через которую и лилась вода. Забил в дырдочку чопик, и стираю нормально до сих пор. Но, на всякий случай, шнур теперь в розетке не оставляю…
——————
Папаня мой относился к воспитанию нас – в смысле, троих своих детей – как-то… специфицки. Он не раз в моем присутствии говорил: «Человек должен расти сам! И не хрена ему голову морочить воспитанием всяким. Я вон сам рос, и ничего – вырос. Вот и они пусть сами разбираются. Спросят чего – расскажу. А сам не полезу. Если у пацана мозги правильно закручены, то и вырастет правильным мужиком. Слабых не обижать, сильных – не бояться. А на подлых самому быть подлым». Эти слова мне запомнились на всю жизнь.
Точно так же, как слова бати о начальстве. Он как-то сказал при мне: «Не брезговал бы я .опы лизать начальникам всяким, был бы сейчас на самой верхотуре. Но на хрен она мне нужна, эта сладкая жизнь, если во рту все время будет вкус чужой .опы!»
Запомнил я это…
В седьмом, что ли, классе я тогда учился. Уже считал себя взрослым и все обо всем знающим.
Поехали мы однажды на Оку рыбачить – на нашем «Москвиче. Папаня, я и какой-то здоровенный дядька с отцовской работы. Звали этого мужика – Михаил Сергеич. И он мне сразу активно не понравился, потому, что всю дорогу ворчал на отца: «Не, Никитич! Это не машина. Это гроб какой-то на колесах. Надо было мою «Волгу» брать». А батя, к моему удивлению, беззлобно вроде отмахивался. (Уже потом я выяснил, что этот мужик был начальником отдела, в котором работал папаня.)
Выехали мы из Москвы ночью, поэтому на Оку попали перед утренней зорькой. Быстро распаковались и Михал Сергеич распределил обязанности: «Никитич, мы с тобой расходимся. Ты давай свои донки ставь, а я блеснить пошел. А ты, пацан, костерок разведи, и ершей натаскай, чем больше, тем лучше. Их тут полно, прямо у берега. И заварганим настоящую тройную уху». Это мне-то, взрослому человеку, какая-то посторонняя личность команды дает! Но – папаня молчал, и я свое возмущение припрятал на потом.
Ершей действительно было полно, и они хватали сразу. Но, стоило только чуть разинуть рот, ерш заглатывал крючок с червяком до самой… этой самой. И приходилось ему делать… мнэ-э… кесарево сечение.
Потихоньку рассветало. Батя на донки вытащил с десяток каких-то лещей-карасей весьма приличных размеров. А Михал Сергеич вернулся с двумя небольшими щучками. И опять начал гундеть – типа, река плохая, рыба мелкая, и вообще зря он сюда поехал.
В общем, допек он взрослого мужчину. Меня, то-бишь.
В процессе ершиной ловли я неудачно забросил удочку, и леска легла на кувшинки. Этим тут же воспользовалась толстая лягушка. Ням! – и оказалась на крючке. А я только-только перечитывал «Поднятую целину». Ну, думаю, Михал Сергеич…
А на рогульках над костром висели два котла – для ухи и для чая. Вот я в чайный котел и кинул лягушку. К общему сбору она сварилась, по-моему, и я ее притырил в сторонке.
Пока варилась тройная уха, батя с этим хмырем пили водку и закусывали всякой колбасой. Потом Михал Сергеич попробовал ложку ухи и сказал: «Говно, конечно. Самому надо было варить. Испортил, Никитич, твой спиногрыз уху. Ну, да хрен с ним. Уж чем богаты, тем и рады. Давай, наливай, кашевар хренов, чего расселся-то?»
Я с удовольствием вскочил, мило улыбнулся и стал наливать. В миску дорогого гостя в первую очередь положил притыренную лягушку. А уж потом куски рыбы и юшку.
Нда-а. Это надо было видеть. Разгоряченный водкой Михал Сергеич жрал все подряд. Но, видно, лягушка не совсем была готова. Она не разварилась, поэтому спец по ухе засунул ее в рот наполовину, а откусить не получилось. Он вывалил лягушачье тело обратно в миску, вгляделся – и такой мат загремел над тихими водами красавицы-Оки! И в этот мат очень органично вплетался громогласный хохот папани.
Сначала я, пуча совершенно честные глаза, клялся и божился – типа, не виноватый я, она сама пришла. Ну, потом уже дома я, конечно, признался отцу, и объяснил – в честь чего я подсунул его начальнику… вустрицу благородных кровей.
Батя покрутил головой: «Тяжело тебе в жизни придется…»
Комментарии (0)